их разлучали на рассвете,
когда туман лежал в низинах.
был город в ледяной броне,
и голод грыз его до дна.

сначала шли без слов, без стонов,
сквозь мрак, сквозь стужу, сквозь беду.
а в сердце — отзвук давних звонов,
что пели в мирном том году.

и вдруг — детский голос, тихий, ломкий,
прорезал сумрак, как свеча:
«а хлеб нам дадут по дороге,
дядя, скажи, хоть чуть‑чуть, хоть немного?..»

не упрекая, не браня,
смотрели в душу, словно в храм,
глаза, что видели не зря,
но не могли понять весь срам.

«а хлеб?..» — и замерло дыханье,
и сердце сжалось у бойца.
он знал: нет хлеба, нет спасенья,
лишь холод, смерть и пустота.

но взгляд тот, чистый, как слеза,
как отблеск утра, как рассвет,
в нём — вся надежда, вся гроза,
весь несказанный детский бред.

он шаг продолжил, взгляд потупив,
не смея встретиться опять.
и в сердце — боль, и в мыслях — трупы,
и этот голос: «а хлеб?.. а хлеб?..»

шагал солдат, шагал упрямо,
сквозь вьюгу, сквозь глухой туман.
впервые мысль, как острый камень,
в сознании его восстала:

что если б дочь его, родная,
вот так же шла, голодна, одна,
и вопрошала, не зная края,
где хлеб, где свет, где тишина?

и снова взгляд — как свет в ночи,
и снова голос — как набат.
не позабыть, не заглушить,
тот детский крик, тот тихий взгляд.

«а хлеб нам дадут?..» — звучит вовек,
как эхо боли, как призыв.
ленинград, твой страшный век
в том голосе — и в сердце жив.

спи, дитя моё, ночное,
тихо‑тихо, словно тень.
за окошком — мрак бездонный,
там таится древний день.

лунный свет скользит по крыше,
шепчет что‑то в темноте.
кто‑то ходит, кто‑то дышит
в заброшенной пустоте.

спи, не бойся, всё спокойно,
это ветер, это сон.
но за шторой, в углу тёмном,
чей‑то взгляд — как острый нож.

там, где сосны гнутся низко,
где туман ползёт, как дым,
кто‑то ждёт, кто‑то близко —
слышишь шаг? не обратим.

спи, мой маленький, не вздрагивай,
закрывай глаза скорей.
в замке старом, в зале мрачном
танцуют тени без людей.

кто‑то стонет, кто‑то плачет,
кто‑то кровь сосёт из сна.
но ты спи, ведь это сказка,
это ночь, а не война.

спи, мой светлый полуночник,
в тишине ночных теней.
пусть тебе приснится полночь,
звёздный шёлк и блеск огней.

во сне мы снова будем рядом,
как прежде — тихо, без преград.
но наяву — лишь тень былая,
и в сердце стынет горький яд.

ты ушёл без слов, без боли,
без прощальных тяжких фраз.
просто стал далёкой долей,
смытым временем рассказ.

я прятал теплоту в ладонях,
дарил её, не говоря.
ты был как свет в туманной дрожи,
как утро, сгинувшее зря.

то окно в комнате общажной —
раскрыто в ночь, в глухой рассвет.
в кустах внизу — след неосторожный,
а в больнице — твой последний след.

врачи не успели, не смогли,
время застыло, как в стекле.
я всё ещё в той тёмной мгле,
где ты — лишь призрак на заре.

и вот опять — ночной обман,
ты рядом, словно не было разлук.
я тянусь, но тает твой туман,
остаётся лишь безмолвный звук.

во сне мы останемся вдвоём,
в мире, где нет ни боли, ни потерь.
я знаю: это лишь мечта,
и этот сон — оставит след.

мама, я на пороге снова,
ключ в замке — и знакомый скрип.
ты стоишь у плиты, как прежде,
и в кастрюле булькает суп.

тот же фартук с цветочками мелкими,
та же ложка в руке твоей,
тот же запах — с корицей, с печеньем,
что хранил я все эти дни.

я снимаю обувь у входа,
прохожу, не дыша почти,
словно мне опять шесть лет,
и мир цел, и всё впереди.

ты оборачиваешься: «ну что,
замерз? проходи, грейся скорей».
и я знаю — здесь нет «потом»,
здесь есть «сейчас», и оно теплей.

в этом доме часы — наоборот:
стрелки бегут к моему детству,
где ты — та же, что много лет назад,
где любовь — не вопрос, а ответ.

здесь не нужно слов про «прости»,
не нужны объяснения «почему»,
здесь достаточно взгляда, улыбки,
чтобы стало спокойно внутри.

я сажусь за стол, как тогда,
ты кладёшь мне пирог на тарелку,
и на миг — ни тревог, ни дат,
только тепло, только мама, только дом.

а за окном — мир с его «нельзя»,
с его сроками, с его «уже поздно»,
но здесь, за этим столом,
я снова маленький, я снова дома.

и пусть время бежит вперёд,
пусть седина коснулась волос,
в этом месте, в этом свете
ты всё та же — мой тихий остров.

я уеду, но знаю точно:
стоит мне закрыть глаза —
и вот я снова у той плиты,
и суп ещё не остыл, и я — дома, но тебя уже нет около меня.